Житейские истории Галины Сергеевны
— Алинке отдала, — сказала Нина Васильевна и звякнула ложкой о чашку. — Чего им в шкафу лежать? Ты всё равно не носишь.
Я стояла посреди спальни с раскрытой шкатулкой. Бархатное гнёздышко внутри было пустым. Остались две вмятинки, маленькие, как от капель.
— Нина Васильевна, это мамины серьги.
— Ну и что, что мамины. Мамы твоей нет, ей теперь всё равно. А у девочки свадьба одна в жизни.
— Вы взяли их из моего шкафа.
— Из шкафа в нашей квартире. Не начинай, Оля. Приезжай к пяти, сядь тихо, поешь салатика.
Она положила трубку.
Я села на кровать. На часах было без пяти двенадцать. В загс я не поехала: с утра сидела на работе, закрывали квартал, начальница отпустила меня только к одиннадцати и только к банкету. Платье висело на дверце шкафа, тёмно-синее, с рукавом до локтя. Под него я и достала шкатулку.
Золотые капли с гранатом. Папа подарил их маме на десятую годовщину, и она проносила их тридцать лет. На каждый праздник, на каждый мой день рождения. За неделю до конца она попросила достать их из тумбочки и вложила мне в ладонь.
— Носи, Оленька. На Новый год надень, я посмотрю.
Я надела. Она посмотрела.
С тех пор я доставала их редко: на Новый год да на мамин день рождения, когда мы с подругой сидели на кухне и молча пили чай. Остальное время они лежали в шкатулке под стопкой платков. Я их берегла.
Берегла, как оказалось, недостаточно.
*
Нина Васильевна пришла к нам в октябре с двумя клетчатыми сумками.
— Оленька, на пару месяцев, до тепла. У меня на Лесной окна рассохлись, дует, управляющая компания не чешется.
Сергей стоял за её спиной и смотрел в пол. Он всегда так смотрел, когда мать о чём-то просила.
— Оль, мама одна. Ну на пару месяцев.
Квартира у нас двухкомнатная. Она осталась мне от мамы, и в свидетельстве стоит одна фамилия, моя. Сергей это знал. Нина Васильевна тоже знала, но говорила «наша квартира» так, словно сама выбирала здесь обои.
Первую неделю она перекладывала кастрюли. Вторую выбросила мамины фиалки с подоконника.
— Пылесборники, — сказала она. — Только место занимают.
Фиалкам было одиннадцать лет. Я успела спасти три горшка, вытащила их из мусорного ведра вместе с землёй и переставила к себе в спальню. Сергей промолчал.
На третьей неделе выяснилось, что суп я варю без зажарки, полотенца складываю неправильно, а в ванной слишком много моих баночек. В ноябре мне оставили на полке два места, в декабре одно.
Я терпела. Так было заведено в нашем доме: свекровь повысит голос, Сергей вздохнёт, я пойду мыть посуду. Мне казалось, так спокойнее. Так и жили.
*
В декабре позвонила Алина.
— Оль, у нас беда. Ресторан просит задаток шестьдесят тысяч, а Антон до зарплаты не дотянет. Одолжишь? В марте вернём.
Шестьдесят тысяч. Почти вся моя месячная зарплата. Я откладывала их на новую плиту, потому что старая щёлкала, коптила и по утрам пахла гарью на весь подъезд. Перевела Алине в тот же вечер.
В марте я напомнила осторожно, между делом, за чаем.
Нина Васильевна поставила чашку.
— Ты что, как банк? Своим деньги считаешь? Алинке сейчас каждая копейка нужна, а ты про долг. Совесть у тебя есть?
Я промолчала. Сергей кашлянул и спросил, нет ли ещё печенья.
Плита щёлкает до сих пор.
*
В апреле мне позвонила незнакомая женщина.
— Здравствуйте, это Нина Васильевна? Простите, я, наверное, номером ошиблась. Света, квартирантка. Хотела предупредить, что за апрель перевела.
Я помолчала.
— Какая квартирантка?
— Ну с Лесной. Мы с мужем с октября живём. Двадцать пять тысяч в месяц, всё как договаривались.
Я поблагодарила и сказала, что она ошиблась номером. Села на табуретку на кухне и стала считать. С октября по апрель семь месяцев. Сто семьдесят пять тысяч, это три моих зарплаты без малого.
А Нина Васильевна всё это время жила у меня на всём готовом. Когда в январе я спросила, не нужно ли ей чего-нибудь купить, она вздохнула: «Какая там пенсия, Оленька, на хлеб едва».
Мужу я ничего не сказала. Положила это в голову, как кладут в ящик бумаги, которые могут понадобиться.
*
В мае Алина привезла подруг фотографироваться в свадебном платье.
— Оль, у вас свет хороший в маминой комнате, можно?
Можно. Я ушла на работу. Вернулась вечером: на комоде липкое пятно от лака, на подоконнике сломанный цветок, а свекровь в моей спальне «наводит порядок». Дверцы шкафа были открыты, бельё сложено по-новому, по её системе.
Шкатулка стояла не на своём месте, чуть левее, и крышка лежала криво. Я это отметила и ничего не сказала. Решила, что показалось.
Не показалось.
*
В половине первого дня я всё ещё сидела на кровати со шкатулкой на коленях.
Потом встала, выдвинула нижний ящик комода и достала папку. Свидетельство о собственности. Копия заявления, по которому Нину Васильевну зарегистрировали у нас временно, до тридцатого июня. Это я оформляла сама, в октябре, чтобы ей можно было ходить в поликлинику. Заявление собственника, моя подпись.
В телефоне я нашла фотографию. Мамин шестидесятилетний юбилей: стол, салаты, графин с компотом. Мама смеётся, в ушах золотые капли. Рядом сидит Нина Васильевна в бордовой кофте и держит рюмку.
Я посмотрела на снимок долго. Потом сложила в сумку бархатную коробочку, пустую, от тех самых серёг.
— Еду, — сказала я пустой квартире.
*
Банкетный зал украсили белыми шарами и гирляндами из бумажных цветов. Играла музыка, посреди зала кто-то из гостей учил ведущего танцевать. Пахло горячим и майонезом.
Алину я увидела сразу. Белое платье, фата откинута, щёки красные от шампанского. В ушах мамины серьги. Золотые капли качались и ловили свет.
У меня на секунду пропал голос.
— Оль! — Сергей поднялся из-за стола. Лицо у него стало серое. — Ты приехала?
— Приехала, — ответила я. — Садись, Серёж, я сейчас.
Я дождалась паузы, когда ведущий объявил, что пришло время подарков. Пошла к молодым с конвертом. Три тысячи и открытка. Больше после Алининого долга я наскрести не смогла.
— Алиночка, поздравляю.
Я её обняла. Она пахла лаком для волос и шампанским.
— Спасибо, Оль. А ты чего так поздно?
— Квартал закрывала. Серьги у тебя красивые.
Алина тронула мочку уха и порозовела ещё сильнее.
— Мама сказала, ты не против…
— Я не знала, что вы их взяли. Сними, пожалуйста.
Рядом уже стоял Антон. Он смотрел то на неё, то на меня. Хороший парень, высокий, с растерянными глазами.
— Алин, что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала подоспевшая Нина Васильевна. Она вынырнула сбоку, в сиреневом платье, с брошкой на груди, и положила Алине руки на плечи. — Ольга решила устроить цирк. Пойдём отсюда, доченька.
— Нина Васильевна, я попросила один раз, — сказала я. — Спокойно.
— Что значит «попросила»? — Она повысила голос так, чтобы слышали два соседних стола. — Это фамильные серьги! Бабушка Алины их носила, я их берегла сорок лет, а Ольга всю жизнь на чужое смотрит.
Музыка как раз кончилась. В зале стало тихо.
Я вдохнула и выдохнула.
— Нина Васильевна, фамильные чьи?
— Наши.
— Сорок лет берегли?
— Сорок.
— Не ври, Нинка.
Это сказала тётя Рая. Она сидела за дальним столом у окна, в серой шали, сестра покойного свёкра, которой стукнуло семьдесят четыре. За всё время нашего знакомства она при мне произнесла от силы десять фраз. Сейчас она поднялась, держась за спинку стула.
— Бабушкины серьги, Нина, бирюза в серебре. Они у меня в сундуке лежат, ты сама мне их отдала на хранение, когда Колю хоронили. А эти Валины. Валентина в них на своём юбилее сидела, я рядом была. Ещё тебе сказала: Валя, какая красота. А ты хмыкнула.
Зал замолчал совсем.
Я достала телефон, нашла фотографию и протянула Антону.
— Это мама, на шестидесятилетии. Она умерла три года назад, серьги оставила мне. Лежали в шкатулке в моей спальне. Я их не дарила и ничего не обещала.
Антон смотрел на фотографию. Потом на Алину. Потом на мать, Ларису Георгиевну, которая подошла и теперь стояла рядом, подтянутая, в бежевом костюме.
— Алина, — сказала Лариса Георгиевна. — Откуда у тебя эти серьги?
Алина молчала. У неё дрожал подбородок.
— Алин, сними, — тихо сказал Антон.
Она сняла. Руки не слушались, застёжка не поддавалась, жених помогал. Положила серьги мне на ладонь, холодные и тяжёлые, и заплакала, но тихо, чтобы не размазать тушь.
Я достала бархатную коробочку, уложила серьги в гнёздышко и щёлкнула крышкой. Убрала в сумку.
— Спасибо. Платье тебе очень идёт. Будь счастлива.
Я правда так думала. Девочка не знала, что берёт чужое. Мать сказала ей «наши», она и поверила.
*
— Ах вот как, — сказала Нина Васильевна. Лицо у неё пошло пятнами. — Ты меня при всех позоришь? Я тебя в дом приняла!
— В дом меня приняла мама, — ответила я. — Нина Васильевна, раз вы любите при людях, скажу при людях. Квартира, в которой вы живёте с октября, оформлена на меня. Регистрацию я вам сделала сама, по своему заявлению, до тридцатого июня. Продлевать не буду.
— Да как ты смеешь…
— С первого июля вы живёте на Лесной.
— Там дует!
— Там живёт Света с мужем. Платит вам двадцать пять тысяч в месяц с октября. До апреля набралось сто семьдесят пять тысяч, а потом ещё май и июнь. Я думаю, банкет оплачен оттуда же.
Тишина встала такая, что стало слышно, как в углу гудит холодильник с напитками.
— Нина, — медленно сказала Лариса Георгиевна. — Вы нам с Антоном говорили, что копили Алине на свадьбу с пенсии. По рублю. Мы хотели вам часть вернуть.
— Я копила! — крикнула Нина Васильевна. — Ну не с пенсии, ну и что? Я для детей.
— Мам, — сказал Сергей.
Он стоял у стола, держась за спинку стула, как тётя Рая. Я не видела его таким лет десять.
— Мам, ты правда сдавала квартиру?
— Серёженька, ты не слушай, она нарочно…
— Я тебя спрашиваю. Я думал, у тебя на Лесной мороз стоит. Я Оле неделями говорил: потерпи, маме негде.
Нина Васильевна открыла рот и закрыла. Потом взглянула на сына, на меня, на гостей. Гости смотрели на неё. Кто-то так и держал вилку с огурцом на весу.
— Мам, ты взяла чужие серьги, — сказал Сергей. — Мамины серьги Оли, которые она тебе в руки не давала. Попроси прощения.
— Я тебя растила…
— Попроси.
Она сжала губы так, что они побелели.
— Прости, Оля, — выдавила Нина Васильевна и отвернулась к окну.
— Принимаю, — сказала я.
Больше я там ничего не говорила. Не ела торт, не слушала, как ведущий пытался вернуть веселье. В гардеробе взяла плащ, и тут рядом оказался Сергей.
— Оль. Подожди. Я с тобой.
— Побудь с мамой, Серёж. Ей сейчас плохо.
— Ей будет лучше, чем тебе было восемь месяцев.
Я посмотрела на него. Он выглядел старше, чем утром.
— Поехали вместе, — сказала я. — Только в такси помолчим.
Мы помолчали.
*
В последнюю неделю июня Нина Васильевна переехала на Лесную.
Света с мужем съехали за несколько дней до этого: узнали от кого-то из гостей, чьей на самом деле была та квартира, и решили, что с такой хозяйкой лучше не связываться. Нина Васильевна вернулась в пустые комнаты. Окна на Лесной, к слову, были в порядке. Я не поленилась и спросила у Светы.
Коробок у свекрови набралось семнадцать. Сергей таскал их молча, потом через день ездил к ней с продуктами, и я не возражала. Ночевал он дома. В первое воскресенье июля мы сели за стол, он поставил передо мной чашку и спросил:
— Оль, а плиту когда менять будем? Я присмотрел одну.
Я не нашлась, что ответить.
Через неделю после свадьбы приехал Антон. Один, без звонка. Вошёл в прихожую, смущённый, и протянул конверт.
— Шестьдесят тысяч. Алина просила передать. Мама добавила свою часть, мы сказали: пусть Оля получит всё до копейки. Извините нас.
— Вы-то при чём, Антон.
— При том, что не спросили, откуда серьги.
Я взяла конверт. Пересчитывать не стала.
Плиту мы купили в августе. Белую, с духовкой, которая не коптит. Три горшка с фиалками стоят теперь на подоконнике в маминой комнате. Один зацвёл в сентябре, тёмно-лиловым.
В воскресенье утром я надела мамины серьги, налила чаю и открыла окно. Пахло липой.