Житейские истории Галины Сергеевны
— Игорь, посмотри.
Я положила выписку на клеёнку рядом с его тарелкой. Бумага была ещё тёплая, из банка, с синей печатью внизу.
Он пожевал, глянул мельком и отодвинул тарелку.
— Это что?
— Четырнадцатое февраля, одиннадцать сорок две. Снятие наличных, двести девяносто тысяч. Банкомат в доме напротив твоей мамы.
— Так это мама.
— Я знаю, что мама.
Игорь почесал бровь. Он всегда чешет бровь, когда ему неудобно.
— Ларисе срочно понадобилось. Там платёж по машине просрочили, штрафы набежали. Мама мне в понедельник сказала.
— В понедельник. И ты молчал четыре дня.
— Думал, она сама с тобой поговорит.
Я села напротив. В раковине капало, и я машинально сосчитала капли. Четыре, пять. Кран в нашей ванной капает точно так же уже третий год.
— Это были мои деньги на ванную.
— Ну и что такого? — он пожал плечами. — Мама же не чужая. Отдадут. Ванная двадцать лет стоит, ещё месяц постоит.
Двадцать два года. Я не стала его поправлять.
Я встала, убрала выписку в папку и пошла мыть посуду. Игорь посидел, посмотрел в телефон и включил телевизор. Шёл какой-то сериал про следователей. Я стояла к нему спиной, тёрла одну и ту же тарелку и слышала, как там кого-то допрашивают.
*
Карточка лежала в жестяной коробке из-под чая, в серванте, за хрустальной вазой. Я пять лет откладывала на неё по шесть тысяч в месяц. Это как раз цена хорошего смесителя, каждый месяц по смесителю. Ещё брала заказы на шторы: вечерами строчила на машинке, которая осталась от мамы, и у меня к ночи немела спина.
Двести девяносто тысяч. Плитка на стены и пол, новая труба, мастер, ванна с нормальным дном, чтобы не скользила. Я всё посчитала до рубля и вписала в тетрадь в клеточку.
Узнала я в среду. Приехала в строительный магазин, выбрала плитку, голубую, с белым узором по краю, и молодой продавец вежливо сказал: «Оплата не прошла». Я попробовала второй раз. Он посмотрел на меня с таким сочувствием, что я сама поняла, что третьего раза не надо. На карточке было сто сорок рублей.
Пароль знала только я. И Тамара Петровна.
Два года назад я слегла на две недели. Свекровь приехала меня выхаживать и заодно попросила: «Дай карточку, я за свет и квартплату заплачу, чтоб ты не волновалась». Я назвала код и потом его не поменяла. Решила, что незачем.
Вот и вся моя вина. Я это поняла в ту ночь, когда лежала и смотрела в потолок.
Игорь спал, повернувшись к стене. Он спал спокойно. Из ванной по-прежнему капало, и я считала капли, пока не уснула под утро.
*
Свекровь позвонила на следующий день в обед. Я как раз сидела в регистратуре поликлиники, передо мной стояла очередь, и телефон зазвонил на весь коридор.
— Оленька, ты чего на Игоря давишь? У него давление, а ты ему нервы мотаешь.
— Тамара Петровна, вы сняли с моей карточки двести девяносто тысяч.
— Я не сняла, а взяла у семьи. Лариса одна с двумя детьми, ей без машины никак. А у вас квартира, у вас всё есть.
— Квартира мне от мамы осталась. Вы это знаете.
— Да знаю я, знаю. Ты мне этим двадцать лет в глаза тычешь.
Я ни разу не тыкала. Но спорить с ней всё равно что спорить с погодой.
— Верните деньги, — сказала я.
— Нету. Отдала.
— Тогда напишите расписку.
— Какую расписку? Матери твоего мужа? Тьфу.
И трубку положила. Женщина в очереди спросила: «Вам плохо?» Я сказала, что нет, и позвала следующего.
*
С Ларисой у нас всегда было так. Она не злая. Ей с детства всё доставалось без очереди, и она в это поверила.
В девятнадцатом году взяла у меня тридцать тысяч «до зарплаты». Я ждала до Нового года, потом неловко напомнила. Лариса замахала руками: «Оль, ну мы же свои, вы что, считаете?» Больше я не напоминала.
Мой пуховик она брала «на выходные». Вернула через месяц, с пятном на рукаве, и сказала: «Он и так был не новый».
А на мой день рождения подарила набор для ванной. С ракушками. Я поставила его на полку и смотрела на него вечерами, когда сидела в этой ванной с отходящей плиткой и тряпкой на трубе.
Свекровь получила ключи от моей квартиры в первый же год. «На всякий случай». Приходила днём, пока мы на работе, и наводила порядок. Переставила кастрюли. Выбросила мои банки с пуговицами, сказала: «Хлам». Я нашла их потом в мусорном ведре, на самом верху, и вытерла каждую.
Я терпела. Я думала, это называется быть мудрой.
*
В четверг Игорь сел рядом со мной на диван и взял меня за руку. Руки у него тёплые, я их до сих пор люблю, и от этого было особенно обидно.
— Оль, в субботу у мамы юбилей. Семьдесят лет. Кафе заказано, тридцать человек придёт. Ты только не устраивай.
— Что не устраивать?
— Ну. Разговоров про деньги. Мама расстроится, люди увидят.
— Игорь, твоя мама сняла у меня деньги. А расстраиваться должна она?
— Оль, пожалуйста. Один вечер.
Я посмотрела на него долго. Он был усталый, с залысинами, в футболке, которую я покупала ему в позапрошлом году. На вороте торчала нитка. Я хотела её откусить, как делала всегда, и не стала.
— Кричать я не буду, — сказала я. — Слово даю.
Он выдохнул и поцеловал меня в висок. Он решил, что я сдалась.
Я не обманывала его. Я и правда не собиралась кричать.
*
В пятницу после работы я пошла в банк. Операционистка, молодая, с косой, долго смотрела в экран.
— Операция прошла с вводом кода, — сказала она. — Банк считает, что снимали вы. Вернуть мы ничего не можем.
— А если это сделал другой человек?
— Тогда нужно заявление в полицию. Они запросят запись с камеры банкомата. Там будет видно, кто стоял.
— Мне пока нужна выписка с печатью. Заверенная.
Она напечатала, поставила печать и вдруг добавила тише:
— У меня свекровь тоже такая. Вы держитесь.
Я кивнула. Говорить не получалось, в горле встал комок. Я сказала «спасибо» и вышла на улицу, где шёл мокрый снег и все торопились к остановке.
Дома я села за кухонный стол и написала заявление. Ровным почерком, без эпитетов: дата, сумма, время, банкомат, фамилия. Подпись поставила. Дату не стала ставить. Сложила листок втрое и убрала в сумку к выписке. Я ещё не знала, понадобится он мне или нет. Знала только, что идти в субботу с пустыми руками нельзя.
Вечером позвонил незнакомый номер.
— Оля? Это Рая. Тамарина сестра.
Тётю Раю я видела раза три, на свадьбе и на двух похоронах. Тихая женщина, всегда в тёмном платке.
— Слушаю вас, Раиса Петровна.
— Я скажу как есть, а ты не перебивай. Тома мне в понедельник хвасталась. Говорит: на юбилей хватит, я у невестки с карточки взяла, а то Игорёк с ней всё считается. Шестьдесят тысяч она на кафе отложила. Остальное Ларисе.
Я молчала. В трубке слышно было, как у неё тикают часы.
— Я в субботу приду. Но сидеть и есть на твои деньги не могу. Скажи, как мне быть.
— Приходите, Раиса Петровна. Сядьте рядом со мной.
— И всё?
— И всё. Больше ничего не делайте.
*
В субботу утром я гладила синее платье, то самое, в котором ходила на выпускной к сыну. Игорь стоял в дверях с галстуком в руке и всё не решался войти.
— Ты точно не будешь?
— Я же сказала.
— Ты какая-то спокойная.
— А мне не надо быть другой, — сказала я и поставила утюг на пятку.
Он завязал галстук сам, криво. Я поправила. Руки у меня не дрожали, и я этому удивилась.
*
Кафе было с бархатными шторами и люстрой, у которой не горела половина лампочек. Столы сдвинули буквой «П». На каждом стояли холодец, колбасная нарезка, оливье в хрустальных салатницах и пластиковые бутылки с лимонадом. Под потолком висел шарик с цифрой «70», уже наполовину сдувшийся.
Тамара Петровна сидела во главе стола в бордовом платье с брошью. Причёска у неё была свежая, и она сияла.
Я пришла в синем платье, с пледом в подарочной упаковке и сумкой. Села на указанное место, между Игорем и тётей Раей. Тётя Рая не поздоровалась, только сжала мой локоть под скатертью.
Гости были все свои. Соседка по лестнице, бывшие коллеги свекрови по почте, двоюродный брат с женой. Завхоз Михаил Фёдорович, который тридцать лет чинил свекрови краны и теперь пришёл в пиджаке с орденской планкой. Лариса с дочкой-подростком и сыном лет девяти, который ел оливье пальцами.
Лариса была в новой кофте. Я заметила бирку, которую она забыла срезать.
Первый тост сказал Игорь, и было видно, что он репетировал. Второй сказала Лариса: «Мамочка, ты у нас лучшая». Третий поднял Михаил Фёдорович, про тридцать лет знакомства и «золотые руки».
Потом Тамара Петровна встала с рюмкой.
— Спасибо вам, дорогие. Я вот что скажу. Я всё это сама накрыла. Ни у кого не просила, ни у кого не занимала. Копила на этот день. Всю жизнь копила.
Кто-то зааплодировал. Лариса улыбнулась и опустила глаза в тарелку.
Тётя Рая кашлянула в кулак.
Я встала с бокалом лимонада.
— Тамара Петровна, можно сказать слово?
— Ну скажи, Оленька, скажи, — она улыбнулась мне, как улыбаются перед хорошей новостью.
— Я обещала Игорю не кричать. Я и не буду.
Игорь дёрнулся рядом, но я не посмотрела на него.
— Вы сказали, что копили на этот день. Это правда. Копили. Только копила я. Пять лет, по шесть тысяч в месяц, и ещё шила шторы по вечерам. Деньги были на ванную.
В зале стало слышно, как гудит холодильник на кухне.
— Четырнадцатого февраля вы сняли с моей карточки двести девяносто тысяч. Шестьдесят из них этот стол. Двести тридцать вы отдали Ларисе.
— Оля, — сказала Тамара Петровна. Голос у неё стал тонкий. — Ты что, при людях? Я мать.
— Вы мать Игоря. А я при людях, потому что вы сказали при людях.
— Оля, ты обещала, — прошептал Игорь.
— Я обещала не кричать, Игорь. Я не кричу.
Я достала из сумки папку и положила на стол перед собой. Не бросила, положила.
— Здесь выписка из банка с печатью. Время, сумма, банкомат. Там же написано заявление в полицию. Банк сказал, что по нему поднимут запись с камеры, и будет видно, кто стоял у банкомата. Я его не подписывала и не подам. Вы семья, и я не хочу вас по судам таскать. Я прошу две вещи. Расписку на всю сумму, со сроками. И ключи от моей квартиры.
— Позорить меня решила! — вскрикнула свекровь. — Люди добрые, посмотрите на неё!
— Я вас не позорю, Тамара Петровна. Я говорю, как было. Мне не нужно, чтобы вам было плохо. Мне нужна ванная.
Кто-то из гостей закашлялся. Соседка по лестнице уставилась в салатницу, а Михаил Фёдорович снял очки и стал протирать их салфеткой.
Лариса сидела очень прямо. Щёки у неё пошли пятнами.
— Мам, — сказала она тихо. — Ты же говорила, что у тёти Раи заняла.
— Лариса, не лезь.
— Ты мне в глаза это сказала. Я ещё спросила, отдавать ли тёте Рае, а ты отмахнулась.
— Так вышло. Тебе деньги были нужны, а я…
— Мне были нужны, — повторила Лариса. — Но не у Оли.
Она встала. Дочь потянула её за рукав, она отвела руку.
— Оль, я не знала. Правда. Если бы знала, не взяла бы. Я напишу расписку. Двести тридцать, по пятнадцать в месяц, сколько получится. Первые отдам с аванса.
— Лариса! — выдохнула свекровь.
— Мам, молчи. Хоть раз молчи.
Тётя Рая достала из сумки блокнот и ручку. Положила перед Тамарой Петровной, как кладут перед учеником.
— Пиши, Тома. Шестьдесят тысяч. Срок ставь до конца апреля. Я свидетель.
— Раечка…
— Я свидетель, — повторила тётя Рая. — Я сама это слышала в понедельник.
— И я подпишу, — сказал Михаил Фёдорович и надел очки обратно.
Свекровь смотрела на нас, на гостей, на блокнот. Брошь на её платье дрожала. Я видела, как у неё ходят желваки, и впервые за двадцать два года мне стало её по-настоящему жалко. Но не настолько, чтобы остановиться.
Она взяла ручку. Писала долго, с нажимом, и я думала, что бумага порвётся. Подписалась, поставила дату. Тётя Рая расписалась под ней. Потом Михаил Фёдорович, потом соседка, потом двоюродный брат.
Лариса написала свою расписку на обороте меню. Рука у неё тряслась, но цифры вышли ровные. Сын Ларисы смотрел на неё, забыв про оливье, и пальцы у него так и остались в салатнице.
Тамара Петровна расстегнула сумочку. Достала связку ключей, отщепила один с зелёным колечком и положила рядом с моей папкой. Звякнуло негромко.
— Подавись, — сказала она одними губами.
Я взяла ключ и расписки. Папку закрыла.
— С юбилеем вас, Тамара Петровна. Холодец у вас хороший.
Игорь поймал меня уже в гардеробе. Держал мою куртку и не отдавал. Гардеробщица смотрела в сторону с видом человека, который многое тут повидал.
— Оль, это перебор. При всех, при маме.
— Ты спросил меня на кухне, что такого. Я сегодня ответила.
— Ты мне даже не сказала, что задумала.
— Ты бы не поверил, что я задумала. Ты же думал, что я сдалась.
Он помолчал. Из зала кто-то включил музыку, нерешительно, как включают, чтобы заполнить тишину.
— Домой поедем? — спросил он.
— Поедем. Но замок я завтра поменяю. Ключи будут у тех, кого я сама позову.
— И у меня?
— У тебя будут. Ты же живёшь там.
Он кивнул, помялся и отдал куртку.
*
Замок мне поменял в воскресенье тот же Валентин, которого посоветовала соседка с третьего этажа. Старый цилиндр он повертел в пальцах и хмыкнул: «Двадцать лет простоял». Новые ключи я раздала сама. Один Игорю, один сыну, один оставила себе. Четвёртый положила в жестяную коробку из-под чая, за хрустальную вазу.
Ванную начали в середине апреля. Валентин снял старую плитку за один день и сказал, что под ней всё в порядке, только трубу надо менять.
Лариса перевела первые пятнадцать тысяч двадцатого марта, с пометкой «Оле, по расписке». Следующие приходили четырнадцатого числа каждого месяца. Один раз пришло на два дня позже, и она сама позвонила, извинилась.
Тамара Петровна отдала шестьдесят в конце апреля, наличными, через тётю Раю. Сама не приехала. Тётя Рая же стала заходить по воскресеньям, с пирогом, и мы пили чай на кухне. Она рассказывала про свою дачу и про кота, который воровал у неё сосиски прямо с тарелки.
Игорь привык без ключа от маминой квартиры, потому что ключ ему и не был нужен. Привык и ходить за затиркой. В первый раз выбрал не тот цвет, и мы с ним смеялись над банкой.
Плитку я взяла голубую, с белым узором по краю.
Когда всё закончили, я набрала воды, посидела в ванне и послушала, как за стеной тихо работает новая труба. Потом поставила на полку набор с ракушками.
Он, оказывается, очень подходил.