Житейские истории Галины Сергеевны
— Ипотеку платите вы, а прописать в квартире надо Серёжиного брата, — заявила Тамара Петровна и придвинула мне тарелку с холодцом. — Ешь, пока не застыл.
Холодец и так был застывший. Она всегда говорила так: с каждой тарелкой по приказу.
Мы сидели у неё на кухне, в двушке с ковром на стене и хрустальным сервантом, куда никто никогда не заглядывал. Воскресный обед. Сергей ковырял вилкой огурец. Витя, его младший брат, жевал и смотрел в телефон. Золовка Лариса резала хлеб тонкими ломтями, будто мерила.
— Мам, ну какая прописка, — сказал Сергей без всякой силы в голосе.
— Обыкновенная. Витя на работу устраивается, ему нужна постоянная. Что тут непонятного? После развода человек как перекати-поле.
— Три месяца, Оль, — вставил Витя, не поднимая глаз. — Максимум полгода. В торговый центр охранником берут, а там без прописки никак.
Я вытерла руки салфеткой. Достала из сумки синюю папку, положила рядом с хлебницей и открыла на первой странице.
Договор купли-продажи. Продавец, покупатель, адрес, подписи. В графе «Покупатель» стояло одно имя, моё. Дата стояла за два года до того, как я встретила Серёжу.
Тамара Петровна даже не наклонилась.
— Ты мне бумажками не тряси. Я тридцать лет завучем в школе отработала, бумажек видела побольше твоего. Серёжа там живёт? Живёт. Значит, квартира семейная. А в семье брату помогают.
— Вы прочитайте, пожалуйста. Вашего имени там нет.
— И что? — подала голос Лариса. — Мама тебе чужая? Она вам холодильник подарила.
Сергей вдруг очень заинтересовался хлебом. Я посмотрела на его макушку, на седину у висков, которой в день знакомства не было, и закрыла папку.
— Я вас услышала, — сказала я.
— Вот и умница, — кивнула свекровь. — Серёжа, налей жене компоту.
Они решили, что я согласилась. Я не стала поправлять.
Компот был из сухофруктов, переслащённый, с распухшей грушей на дне. Я выпила весь стакан, чтобы не сказать лишнего.
*
Квартиру я купила в тридцать четыре года. Продала бабушкину комнату в коммуналке, добавила накопления, остальное взяла у банка. Платёж тридцать одна тысяча в месяц, больше половины моей зарплаты в бухгалтерии. Платить оставалось ещё пять лет. Каждое пятнадцатое число я сидела с телефоном и ждала, пока в приложении мигнёт зелёная галочка.
Сергей появился через два года. С чемоданом и гитарой в чехле, перемотанном изолентой. Мастер на заводе, спокойный, кран чинил за десять минут. Мы расписались, он прописался ко мне. Продукты и коммуналка шли на нём, ипотека на мне. Никто не считал. Мне казалось, что считать не надо.
На свадьбе свекровь сказала мне при всех:
— Серёжа, конечно, мог найти и помоложе. Но раз уж ты, Оля, не из голодных, пусть будет.
Я улыбнулась. Шесть лет я потом улыбалась.
*
В среду Витя приехал с двумя сумками и пакетом ботинок.
— Мама сказала, ты согласна, — сообщил он с порога. — Я пока на диване.
Я стояла в прихожей в халате. Серёжа вышел из комнаты и развёл руками: ну брат же, не оставлять человека на лестнице. Я посторонилась.
Витя занял зал. Курил на балконе, хотя я просила не курить. Пил из моей чашки с синими васильками, потому что она ему «по руке». Вечерами включал сериалы на полную, а утром оставлял в раковине сковороду с присохшими макаронами, и они держались так, что приходилось отмачивать до обеда. Ботинки он ставил посреди прихожей, носками к двери. Я каждый вечер об них спотыкалась.
— Оль, не жмись, — говорил он, когда я просила сделать потише. — Брат тебе кто?
— Я не жмусь, Витя. Я прошу потише.
На четвёртый день позвонила Лариса.
— Ты почему Вите заявление не подписала?
— Какое заявление?
— Не придуривайся. Мама объясняла, у тебя же собственность. Мама в твои годы последнее отдавала, а ты за метры держишься.
— Метры я купила сама, Лариса.
— Вот вечно ты со своим «сама». Мужа унижаешь, между прочим.
Я положила трубку и пошла мыть сковородку.
Вечером Серёжа сел рядом на кровать.
— Потерпи, Оль. Он развёлся, ему некуда. Мать извелась.
— Я терплю четвёртый день. Сколько ещё?
Он не ответил. Это и был ответ.
*
В пятницу я пришла с работы пораньше. Дверь оказалась не заперта.
В коридоре стояла Тамара Петровна. В моём фартуке. На линолеуме перед ней лежали коробки из кладовки: бабушкины альбомы, ёлочные игрушки в газетах, швейная машинка «Чайка», которую я так и не смогла выбросить.
— Витя там будет спать, — пояснила она. — Ему на диване спину ломит. А ты не ходи туда, нечего складывать, не склад.
Я присела и подняла верхний альбом. Обложка в пыли. Внутри бабушка в платке, на крыльце, с маленькой мной на руках. Из коробки с игрушками торчала стеклянная шишка с отбитой макушкой. Её отбили не сегодня, но раньше она лежала в вате.
— Тамара Петровна, положите ключ на тумбочку.
— Что?
— Ключ. На тумбочку.
— Ты на кого голос повышаешь? Серёжа, ты слышишь свою жену?
Серёжа выглянул из кухни с половником. Посмотрел на коробки, на мать, на меня. Мне хватило его лица. Он знал.
Ключ она не положила. Ушла, хлопнув дверью, и по лестнице стучала каблуками так, будто забивала гвозди.
Я собрала альбомы, отнесла в спальню и села на кровать. Руки не дрожали. Хотелось только пить. Внутри стало тихо, как в бухгалтерии в последний день квартала, когда всё сошлось и остался один отчёт.
— Ты знал, что у неё ключ? — спросила я, когда Серёжа пришёл.
— Я дал два года назад. На всякий случай.
— А про кладовку знал?
— Мама сказала, что тебя предупредит.
— Не предупредила.
Он потёр лицо ладонями. Долго молчал.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Пока ничего. Запомни этот вечер.
*
Утром в субботу у лифта меня остановила Валентина с третьего этажа.
— Оля, ты не обижайся. Твоя свекровь у нас в подъезде ходит, всем рассказывает, что ты квартиру сына захватила. Что он на тебя горбатится, а ты его брата на улицу выгоняешь.
— Давно ходит?
— Недели две. Я ей сказала: у Оли ипотека, она сама платит. А она мне: «Ты в чужие дела не лезь».
Я поблагодарила и поднялась обратно. Села за стол, достала папку и пересчитала листы. Договор, акт приёмки, график платежей, справка из банка. Свежей выписки из реестра не хватало.
В понедельник я отпросилась с работы, съездила в МФЦ и заказала выписку. Через пару дней она лежала в папке: собственник один. Я сделала четыре копии на работе, на принтере, пока начальница ходила за кофе. Замок менять не стала, хотя могла бы. Мне надоело оправдываться на кухне вполголоса, пока меня считают жадной. Хотелось, чтобы всё прозвучало при людях и спокойно.
В воскресенье Витя положил передо мной бланк, уже заполненный.
— Подпиши. Мама сказала, ты поймёшь.
— Не подпишу, Витя.
— Мама всё равно добьётся.
— Передай ей, что я жду юбилея.
Он не понял. А вот Сергей, стоявший в дверях, понял и посмотрел на меня долго, будто увидел впервые.
*
Юбилей Тамара Петровна отмечала в кафе с занавесками цвета сливок. Двадцать шесть человек, длинный стол буквой «Т», селёдка под шубой, заливное, торт с цифрой семьдесят. Сёстры свекрови, бывшие коллеги из школы, соседка с первого этажа в бархатном берете, который она не сняла весь вечер. Муж именинницы, Павел Семёнович, сидел с краю в тесном пиджаке и наливал себе морс.
Я принесла плед и белые хризантемы. Села рядом с Сергеем. Папку положила в сумку, сумку поставила у ног.
Павел Семёнович наклонился ко мне через угол стола.
— Папку взяла? — спросил он тихо.
— Взяла.
— Ну и хорошо.
Больше он ничего не сказал и вернулся к морсу.
Первый тост сказала Лариса. Потом тётя Зина, сестра Павла Семёновича, прочла стихи собственного сочинения, в которых «юбилей» рифмовался с «не робей». Потом поднялась сама именинница и постучала вилкой по бокалу.
— Дорогие мои. Мне семьдесят, и жила я не зря. Двух сыновей вырастила, дочку. И главный подарок мне сделают сегодня дети. — Она обвела взглядом зал и остановилась на мне. — Оленька с Серёжей пропишут Витю в своей квартире, чтобы человек не скитался. Правда, Оля? Скажи гостям, не стесняйся.
Стало тихо. Было слышно, как на кухне гремят крышками.
Витя поднял стакан и подмигнул мне. Лариса улыбалась. Серёжа под столом сжал мою руку, как всегда просил прощения заранее.
Я встала. Достала папку.
— Скажу, Тамара Петровна. Раз вы спросили при всех.
Я прошла к середине стола, чтобы видели обе стороны. Открыла.
— Это договор купли-продажи моей квартиры. Покупатель я, одна. Дата стоит за два года до того, как я познакомилась с вашим сыном. А это выписка из реестра, на прошлой неделе заказывала. Собственник один. Серёжи там нет. Вас тоже.
— Ты что устраиваешь? — Свекровь побелела. — Это Серёжина семья!
— Серёжа прописан у меня шесть лет. Живёт как муж, и я этому рада. Но кого прописывать, решает собственник. Витю я не пропишу.
— Ты нас на улицу выгоняешь! — крикнула Лариса.
— Никто никого не выгоняет. Витя спит в моём зале вторую неделю. А мои бабушкины альбомы в пятницу лежали на полу в коридоре.
По залу прошёл шорох. Бывшая коллега свекрови опустила глаза в тарелку. Официантка с горячим остановилась в дверях и не стала заходить.
— А холодильник? — выпалила Лариса.
Кто-то хихикнул.
— Холодильник хороший, спасибо, — сказала я. — Он останется у нас. Прописывать его не нужно.
Смех стал громче. Тётя Зина прикрыла рот салфеткой, плечи у неё ходили ходуном.
— Тома, сядь, — вдруг сказал Павел Семёнович.
Он говорил редко и тихо, а тут услышали все.
— Я Олю шесть лет знаю. Она за эту квартиру каждый месяц платит, я квитанции видел. А ты ей на свадьбе про голодных сказала. Я промолчал. Зря промолчал.
— Паша!
— Сорок лет молчал, — спокойно ответил он. — Витя, тебе тридцать девять. Комнату снимешь, на залог я дам. А в Олину квартиру больше не лезь.
Витя поставил стакан. Лариса потянулась поправить причёску и поняла, что поправлять нечего.
Тут встал Сергей. Лицо у него было красное, как после парной.
— Мам, ключи.
— Какие ключи?
— От нашей квартиры. Которые ты у меня два года назад взяла. И которыми в пятницу открыла дверь, когда Оли дома не было. Положи на стол.
— Серёжа, при людях...
— Вы при людях начали.
Она долго держала сумку обеими руками. Потом достала связку с брелоком в виде совы и положила на блюдце с лимоном. Звякнуло.
В зале никто не ел. Первой подняла рюмку тётя Зина.
— За здоровье именинницы, — сказала она. — И чтоб у всех были свои ключи.
Выпили. Негромко, по-похоронному, но выпили. Торт с цифрой семьдесят так и остался стоять на раздаче, и никто за ним не пошёл.
*
Витя заехал за сумками в субботу. Молча. Ботинки надевал уже на лестнице. Чашку с васильками, забытую в зале, я подала ему сама. Он взял её, а потом, подумав, вернул мне.
Свекровь звонила Сергею два дня подряд. Он отвечал коротко. На третий день сказал:
— Мам, приедешь, когда Оля позовёт.
Я пока не позвала.
Вечером я разобрала кладовку. Протёрла полки, вернула на место альбомы, поставила «Чайку» так, чтобы была видна надпись. Стеклянную шишку с отбитой макушкой завернула в чистую вату и положила повыше, где не заденут. Серёжа без просьбы вымыл посуду и вынес мусор. Мы почти не говорили.
Потом я заварила чай, села на кухне и впервые за месяц услышала, как гудит холодильник. Ровно, без лишнего. Хороший холодильник, надо признать.