Житейские истории Галины Сергеевны
— Дача теперь Ларисина, — сказала Тамара Петровна и подвинула мне сахарницу. — Я в пятницу у нотариуса была. А ты приезжай, если хочешь. Полоть всегда есть что.
Я держала банку с огурцами, которую привезла ей в подарок. Банка была тёплая от моих рук.
Лариса сидела напротив и мешала чай. Ложка ни разу не звякнула о стенку. Значит, она знала заранее.
— Подождите, Тамара Петровна. Вы переписали дачу на Ларису и сказали мне об этом за чаем?
— А где мне было сказать? На собрании? — Свекровь поджала губы. — У Ларисы двое детей, ей воздух нужен. А у вас Сергей взрослый, вам зачем.
Взрослому Сергею пятьдесят восемь. Воздух ему, видимо, тоже уже ни к чему. Но я промолчала.
Поставила банку на стол и сказала то, что обдумывала всю дорогу в маршрутке.
— Хорошо. Дача ваша, вы вправе. Тогда верните мне то, что я туда вложила.
Лариса подняла глаза.
— Ты туда что вложила, огурцы?
— Деньги, Лара. Крышу и скважину.
— Нина, — свекровь выпрямилась. — С родни такое не спрашивают. Ты там отдыхала. Воздухом дышала.
Десять лет я дышала этим воздухом на карачках, с лопатой и тяпкой. Но спорить за чужим столом не стала. Взяла сумку и ушла. Банку оставила.
*
Дача у Тамары Петровны появилась ещё при её муже. Шесть соток, домик размером с большую кладовку и колонка на углу улицы. Свёкор умер, Тамара Петровна ездить перестала: давление, колени, «ты же знаешь, Ниночка».
Я знала. Я приезжала в мае с рассадой, в сентябре с мешками под картошку, а между ними каждую субботу.
Сергей ехал со мной раза три за лето. Сидел на крыльце с газетой и говорил, что у него спина.
— Нин, ну ты же любишь копаться, — говорил он. — Тебе в радость.
Мне и правда было в радость. Первые годы. Потом это стало привычкой, как мыть посуду.
Весной семнадцатого года крыша в домике потекла так, что под вёдрами стояли тазики. Колонка на углу пересохла, и воду пришлось возить из соседнего посёлка в канистрах. Руки потом ныли до понедельника.
Тамара Петровна позвонила мне, а не Сергею.
— Ниночка, ты же знаешь, у меня пенсия. А там всё рушится. Ты бы не могла занять? Я отдам, ты не думай.
У меня тогда лежали деньги от маминого домика в деревне, который мы продали после её смерти. Я никому о них не рассказывала. Откладывала на чёрный день, хотя какой он, этот день, не знала.
Я работаю бухгалтером в школе, привычка у меня железная. Деньги в долг даю только под бумагу, даже родным.
— Тамара Петровна, напишите расписку. Это для порядка.
Она обиделась. Сказала, что в её семье на слово верили. Но села за стол, достала очки и вывела на тетрадном листе: «Я, Громова Тамара Петровна, взяла в долг у Громовой Нины Алексеевны двести сорок тысяч рублей на ремонт крыши и бурение скважины на даче. Обязуюсь вернуть по требованию». Число, подпись.
Срока возврата она не поставила. Я не стала настаивать. Было неудобно.
Двести сорок тысяч хватило на крышу из профнастила и скважину в двадцать метров с насосом. Рабочие приезжали на три дня. Я стояла рядом и платила по актам.
Расписку я положила в папку с надписью «Дача». Там лежало и всё остальное: квитанции за электричество, членские взносы, чеки на поликарбонат для теплицы, на бочки, на насос. Взносы последние пять лет платила я, с карты. В квитанциях стояло моё имя.
Про папку никто не знал. Сергей считал, что я храню там рецепты.
*
Через неделю после чая я поехала на дачу. Хотела забрать свои инструменты, секатор и хорошие садовые ножницы, которые мне подарила мама.
Калитка была заперта. На ней висел новый замок, блестящий, как пуговица.
За забором на моей клубничной грядке стоял надувной бассейн. В нём плескался внук Ларисы. Моя старая лейка валялась рядом вверх дном, и в неё кто-то воткнул пластиковую лопатку. Сама Лариса лежала в шезлонге на том месте, где я сажала укроп. Её муж Игорь переворачивал шампуры на мангале.
— Нина приехала, — сказал он вполголоса и не встал.
Лариса подошла к калитке, но открывать не стала.
— Нин, мы тут отдыхаем. Позвони в следующий раз, ладно? Мама сказала, ты можешь помогать по выходным, но заранее.
— Мне нужен мой секатор.
— Какой секатор?
— Красный. Лежит в сарае на верхней полке.
— Я посмотрю и привезу Сергею, — сказала Лариса и улыбнулась. — Не стой на жаре.
Я стояла. Из-за соседнего забора меня окликнули.
— Нина, иди сюда на минуту.
Виктор Семёнович, сосед, подпирал забор локтем. Ему за семьдесят, он бывший прораб. Крышу мы ставили вместе: он ходил по лестнице, я подавала снизу саморезы.
— Слышал, как тебя не пускают, — сказал он тихо. — Не моё дело, но скажу. Ты бумаги храни. Тамара тогда при мне говорила: «Ниночка нам крышу сделала, на её деньги». При мне и при Зинаиде.
— Я храню, Виктор Семёнович.
— Вот и хорошо. Секатор тебе завтра принесу сам. Он у меня давно, ты его в прошлом году оставила. — Он подмигнул. — Врать не буду, я его наточил.
Я засмеялась первый раз за неделю.
*
Дома Сергей смотрел телевизор и делал вид, что ничего не случилось.
— Нин, ну чего ты завелась? Мама старая. Лариса одна с детьми. Дача всё равно в семье.
— В чьей семье, Серёжа?
— В нашей.
— Хорошо. Тогда почему мне не открыли калитку?
Он потёр шею.
— Они не хотели обидеть. Лариса сказала, ты на неё накричала.
— Я сказала, что мне нужен секатор.
— Ну вот. Секатор. Нашла из-за чего.
Я посмотрела на него. Двадцать девять лет мы вместе. Человек он не злой. Просто всю жизнь неудобное решали за него: сначала мама, потом я.
— Серёжа, мне пятьдесят семь. Я десять лет полола эти грядки. Я платила за крышу. Я хочу, чтобы мне это вернули. Не огурцами.
— Ты же сама ездила.
— Я ездила к вам, как к своим. Думала, что я там своя.
Он выключил телевизор. Помолчал.
— Что ты собираешься делать?
— Пока ничего. Пойду спать.
Спать я не пошла. Достала папку и разложила на кухонном столе. Расписка в целлофановом файле. Квитанции по годам. Чеки на теплицу, на бочки, на насос. Выписка с карты за пять лет, где красным маркером я отметила платежи в СНТ.
В субботу я сходила к юристу в консультацию при районной администрации. Девушка лет тридцати прочитала расписку и подняла брови.
— Срока возврата нет. Значит, вы вправе потребовать деньги в любой момент. После требования у должника тридцать дней. Не вернёт, идёте в суд. Почерк её?
— Её. Я при ней смотрела.
— Свидетели есть?
— Сосед и его жена. Они слышали, как она говорила про мои деньги.
— Тогда пишите требование. Отправляйте заказным письмом с описью вложения. Чек сохраните.
Я отправила на следующий день. Почтальонша, пожилая женщина в синей жилетке, поставила штамп и спросила:
— Своим, что ли?
— Своим.
— Ох, со своими всего трудней, — сказала она и подвинула мне чек.
*
Пять недель я жила как обычно. Ходила на работу, где считала школьные ставки и надбавки за классное руководство. Варила суп. Сергей со мной почти не разговаривал, но и не ругался. Видимо, ждал, что я остыну.
Тамара Петровна не звонила. Лариса тоже.
А потом пришло сообщение от Ларисы. Короткое, будто ничего не было.
«Нин, в субботу у меня день рождения на даче. Приезжайте с Серёжей. Мама просила, чтобы ты пришла. Помиримся».
— Видишь, — обрадовался Сергей. — Они сами позвали. Я говорил.
— Вижу.
Я не сказала ему, что письмо Тамара Петровна получила месяц назад, расписалась в уведомлении и не ответила. Не сказала и того, что собираюсь делать.
В субботу утром я испекла Ларисе её любимый «Медовик». Купила в магазине открытку. Положила папку в сумку между пирогом и термосом.
— Это что? — спросил Сергей в электричке.
— Рецепты.
Он кивнул. Он давно привык, что у меня в сумке рецепты.
*
На даче было человек двадцать. Столы под яблоней сдвинули в один длинный и накрыли клеёнкой с подсолнухами. На штакетнике болтались шарики. Игорь жарил мясо. Тётя Валя, сестра Тамары Петровны, привезла салат в тазике. Виктор Семёнович с женой пришли от соседнего забора с банкой маринованных грибов.
Тамара Петровна сидела во главе стола в новом платье. Увидела меня и подняла подбородок.
— Явилась. Ну садись, раз пришла.
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
Лариса приняла у меня торт двумя пальцами, как повестку. Поцеловала воздух у щеки.
— Ну вот, видишь, никто не обижается, — сказала она громко, для гостей. — Садись, Нин. Серёж, садись.
Мы сели. Нам налили компот. Гости вернулись к разговорам про цены на бензин и про то, как в этом году уродились кабачки.
Я ждала. Пила компот. Смотрела на крышу. Серый профнастил, который мы клали с Виктором Семёновичем, за семь лет не протёк ни разу.
Когда Лариса встала с бокалом, я тоже встала.
— Можно мне сказать пару слов?
Разговоры затихли. Лариса застыла с бокалом.
— Ну давай, — сказала Тамара Петровна, чуть усмехнувшись. — Поздравь девочку.
— Поздравлю, обязательно. Лариса, с днём рождения. Только сначала я хочу кое-что прочитать.
Я достала из сумки целлофановый файл и развернула лист.
— Это расписка. Написана в апреле семнадцатого года. Читаю вслух: «Я, Громова Тамара Петровна, взяла в долг у Громовой Нины Алексеевны двести сорок тысяч рублей на ремонт крыши и бурение скважины на даче. Обязуюсь вернуть по требованию». Подпись, дата.
Стало слышно, как в мангале потрескивают угли.
— Нина, — сказала Тамара Петровна. — Убери бумажку. Мы за столом.
— Уберу. Но сначала скажу, что требование о возврате я отправила вам заказным письмом месяц назад. Вы его получили, вот уведомление. Тридцать дней вышли на днях.
Я подняла второй лист.
— Крыша над вами, Тамара Петровна. И скважина, из которой Лариса сегодня поливает цветы. Оплачены моими деньгами, с моей карты. Чеки и акты у меня.
— Мама, это правда? — Лариса повернулась к свекрови. Голос у неё стал тонкий.
Тамара Петровна не ответила.
— Мам.
— Брала, — сказала наконец та, не глядя ни на кого. — Но мы же семья. Я думала, она забыла.
— Не забыла, — сказала я. — Я бухгалтер.
Кто-то за столом хмыкнул. Кажется, Игорь. Тётя Валя опустила вилку и посмотрела на сестру так, как смотрят на человека, который опять всё испортил.
— Тамара, я же тебе говорила, — сказала она. — Нельзя так с Ниной. Она тебе и анализы возила, и в поликлинике очереди за тебя отсиживала.
— Тётя Валя, не надо, — сказала я.
Но тётя Валя уже поднялась.
— Надо. Я при всех скажу. Ты, Тамара, за десять лет Нину не поблагодарила ни разу. Ни разу. А дачу отписала Ларисе, которая приехала сюда в прошлом году на шашлыки.
— Я приезжала! — сказала Лариса.
— Приезжала, да, — вдруг подал голос Виктор Семёнович. Он стоял у забора с банкой грибов в руках. — Два раза. А крышу Нина ставила. Я сам видел, как она на лестнице стояла. И Тамара мне говорила: «Это Ниночкины деньги». Не вру. Зинаида подтвердит.
— Подтверждаю, — сказала его жена.
Гости смотрели в тарелки. Тот, кто час назад обсуждал кабачки, теперь разглядывал салфетку.
Сергей сидел рядом со мной и молчал. Потом встал. Я увидела, как у него дрожат пальцы.
— Мама, — сказал он. — Подпись твоя?
— Серёжа…
— Подпись твоя?
— Моя.
— Тогда отдай. Нина десять лет здесь спину гнула, а я сидел с газетой. Я это знаю. Все это знают. Отдай ей деньги.
Сказал он тихо. Я впервые за много лет услышала в его голосе его собственное, без маминых интонаций и без моих.
Тамара Петровна посмотрела на сына, потом на дочь.
— У меня нет таких денег, — сказала она. — Пенсия.
— Зато у Ларисы есть дача, — ответил Сергей. — Которую ты ей подарила. Вот пусть и решает.
Лариса побледнела. Улыбка сползла с неё, как скатерть с края стола.
— То есть мне теперь платить? Я вообще ничего не знала.
— Не знала, — согласилась я. — Но дача теперь твоя, а крыша и скважина на ней оплачены мной. Есть два пути. Ты возвращаешь двести сорок тысяч, и мы расходимся. Или я иду в суд, и деньги взыщут с вашей мамы, а ей придётся продавать что-то своё. Квартиру, например. Я бы этого не хотела.
— Квартиру? — вскрикнула Тамара Петровна. — Нина, ты в своём уме?
— В своём. И пока прошу тихо.
Игорь положил шампур на край мангала.
— Лар, ну отдай ей, — сказал он. — Чего мы людей смешим. У нас же накопления на машину были.
— Это на машину!
— Значит, подождёт машина.
Лариса постояла. Потом села на край скамьи и закрыла лицо ладонями.
— Хорошо, — сказала она глухо. — В пятницу переведу. Только уйди сейчас, Нина. Пожалуйста.
— Я уйду. Только торт заберу. Он дорогой, мёд нынче кусается.
Кто-то из гостей фыркнул. Тётя Валя, сама не ожидая, рассмеялась в салфетку. Я взяла со стола свой «Медовик», упаковала в коробку и вышла за калитку. Сергей вышел следом.
Позади кто-то сказал вполголоса:
— Пирог-то, между прочим, отличный был.
*
В пятницу на карту пришёл перевод. Двести сорок тысяч, одним платежом. В комментарии стояло: «Долг по расписке. Л.».
В субботу я поехала к Тамаре Петровне, в ту самую кухню с клеёнкой в клетку. Она открыла дверь в халате, постаревшая сразу лет на пять.
— Пришла, — сказала она.
— Пришла. Вот ваша расписка, Тамара Петровна. Деньги я получила. Держите.
Я вложила ей в руку лист из тетради. Она смотрела на него долго. Потом сложила вчетверо и спрятала в карман халата.
— Ты меня опозорила, — сказала она.
— Я прочитала вслух то, что вы сами написали.
— Мы же свои были.
— Были, — согласилась я. — Потому я и пришла к вам с этим листом, а не к кому-нибудь чужому.
Она ничего не ответила. Я постояла на пороге, потом поставила на тумбочку маленькую банку с вареньем из прошлогодней клубники. Последнюю. С тех грядок, которые я растила сама.
*
В сентябре мне позвонила соседка по маминой деревне. У них в товариществе продавался участок: четыре сотки, жёлтый домик, старая яблоня и колодец. Просили недорого, хозяйка уезжала к дочери.
Я поехала, посмотрела и взяла. Часть денег пошла на задаток, остальное я добавила своих. Оформили в октябре.
Сергей приехал в первую субботу ноября. Привёз рулон рубероида и ящик с инструментами. Мы вдвоём чинили крышу над крыльцом. Он держал лестницу, я подавала гвозди.
— Нин, — сказал он сверху, — а грядки где будут?
— Вон там, у забора. Где солнце с утра.
— Я перекопаю, — сказал он. — Весной.
— Перекопай.
Я налила нам чаю из термоса. Над печкой висела мамина выцветшая занавеска, которую я нашла в чемодане.
Яблоня стояла голая, но на одной ветке ещё держалось последнее яблоко. Я решила его не снимать.